- Можно подумать, что тебе это известно, - сказал Домагк, безмерно счастливый, оттого, что дочь пришла в себя и даже может капризничать.

- Они все горькие, - заявила Анна, но лекарство выпила. - Ну вот, сказала она скривившись, - горечь страшная.

- Неправда. Только чуть горьковато. Я пробовал. И не надо морщиться, лучше скажи, как ты себя чувствуешь?

- Рука болит. Всю колет, будто отлежала.

Вскоре стало ясно, что опасности больше нет. Пришедший Ферстер с восхищением смотрел на Домагка.

- Вы гений, доктор, - говорил он, - но все-таки откройте секрет, скажите, что это такое?

- У него действительно пока нет названия, - ответил Домагк. - Я думаю назвать это пронтозилом.

Казалось, он заново родился в это утро. Сейчас он будет пить кофе (как давно он не пил кофе!) и читать газету (он неделю не брал в руки газет), а потом пойдет гулять, и плевать он хотел, что сегодня рабочий день. У него сегодня праздник!

Кофе и свежие булочки ждали его на столе. Домагк развернул газету, невидящими глазами пробежал по жирным заголовкам.

Нет, нынче ему не до кофе и газет. Домагк оделся и вышел на улицу. Циклон, портивший погоду в последние дни, ушел к Балтийскому морю, и праздничное январское солнце сияло, обещая прекрасный день. Домагк шагал по заснеженной улице. Душа у него пела, и он даже не удивился, когда пение послышалось на самом деле. Это был марш - из-за угла показалась колонна поющих. Здоровенные парни с раскрасневшимися на морозе лицами шли ровными рядами, выкрикивая слова. У каждого на рукаве красовалась повязка с раскорячившейся черной свастикой.

"Что это они распелись?" - удивленно подумал Домагк.

Потом он вспомнил мелькнувшие перед глазами газетные заголовки и передернул плечами, стараясь прогнать неожиданное тревожное чувство. Ведь ему нет до этого никакого дела, он же не занимается политикой. Почему он должен беспокоиться из-за того, что в Германии еще раз сменилось правительство? Тем более, что новую власть всерьез-то и принимать нельзя. Рейхсканцлером стал этот смешной человечек - Адольф Гитлер.