Мышь вцеплялась в сетку коготками, и тогда нужно было, не отпуская хвоста, ухватить ее за загривок, оторвать от сетки, перевернуть и сделать укол в брюшко. Лекарство зараженным мышам впрыскивалось из пипетки в глотку. Затем Домагк помечал мышь метиленовой синью, желтой пикриновой кислотой или красным фуксином и отпускал в другой бюкс. Каждая серия мышей красилась особым образом, чтобы можно было их различить.

В середине дня Домагк выкроил несколько минут, чтобы позвонить доктору Ферстеру, лечившему семью Домагка. Очевидно, Ферстер ждал звонка, потому что Домагка он узнал сразу.

- Вы были у меня дома? - спросил Домагк. - Как там Анна?

В трубке на несколько тягостных секунд настала тишина, потом Домагк услышал:

- Зачем вы спрашиваете? Вы же знаете лучше меня.

- Но вы лечащий врач...

- Вот именно, я всего лишь врач и вылечиваю только то, что может быть вылечено.

На мгновение Домагк потерял способность мыслить. Ему отчаянно захотелось закричать, сломать что-нибудь, разбить, сделать что-то такое, отчего происходящее перестанет быть правдой, обратится в кошмарный сон. Но это длилось только миг, затем Домагк набрал в грудь воздуха, словно перед прыжком в воду, и, решившись, спросил:

- Скажите, Ферстер, у нее острая форма?

- К сожалению...

Домагк повесил трубку. Теперь надежды не оставалось никакой. Острая форма заражения крови: два, от силы три дня - и смерть. Болезнь торопилась нанести ему еще один удар. Но какое чудовищно жестокое совпадение! Почему его близкие должны умирать от этой, не такой уж распространенной, болезни? Особенно сейчас, когда вот-вот появится надежда на исцеление! Конечно, скорее всего оба несчастных случая объясняются передающимся через поколение отсутствием сопротивляемости к этому виду стрептококков, но все-таки, это слишком похоже на месть провидения.

Домагк работал до ночи и вернулся домой пешком, весь облепленный мокрым снегом. Гертруда, сидя, дремала возле постели Анны. Когда Домагк вошел, она подняла голову и прошептала: